В настоящее время, как уже отмечалось в предыдущей статье автора [1], в Институте Наследия проводится научно-исследовательская работа по теме «Природное наследие в культурном контексте…», посвященная оригинальным проектам музейных и парковых экспозиций с природной тематикой в современной России и проблемам их реализации. Ее цель – показать перспективные возможности экспозиционной интерпретации объектов и предметов природного наследия в культурном (культурно-антропологическом) контексте, создаваемом в пространстве естественно-научных, исторических, литературных и краеведческих музеев, музеев-заповедников, музеев под открытым небом и национальных парков, способствующие экологическому единству Природы, Человека и Общества. В данной статье делается попытка обозначить некоторые базовые принципы интерпретации природного наследия в культурном контексте, связанные, прежде всего, с диалектикой взаимоотношений Природы и Культуры в истории, в литературе и в пространстве особо охраняемых территорий – природных заповедников, национальных парков и музеев-заповедников. В итоге автор постарается сформулировать установочные положения, являющиеся основой для дальнейшего исследования.

Начнем с того, что в музейной традиции природное наследие обычно воспринимается как совокупность объектов и предметов естественно-научных музеев и соответствующих отделов в краеведческих музеях, а также музеев-заповедников с природными зонами, природных заповедников и национальных парков, имеющих свою, особую специфику в деле сохранения, изучения и интерпретации данного наследия в открытом и павильонном экспозиционном пространстве. С одной стороны, в теории, это действительно так, поскольку каждый музейный профиль обладает подобной спецификой. С другой стороны, на практике, границы музейных профилей – условны, и в последние десятилетия они часто стираются, поскольку наблюдается тенденция к комплексному сохранению и соответствующей актуализации культурного и природного наследия [2].

Напомним читателю, что проблемам взаимоотношения Природы и Культуры, в том числе – в музейном контексте, посвящено значительное количество исследований зарубежных и отечественных философов и культурологов [3]. Одни ученые стараются максимально развести данные понятия, другие – выявить и концептуализировать их органическую связь. Скромный автор данной статьи относятся ко второй категории. Поэтому, минуя философские дискуссии и отсылая любопытствующих к основным источникам, будем опираться на безусловные факты и признанные авторитеты, говорящие об отсутствии принципиальной границы между понятиями «природа» и «культура».

Начнем с этимологии данных понятий. Слово «природа» происходит от латинского слова «natura», в древние времена буквально означавшего «рождение». Лингвисты отмечают, что само слово «природа», появившееся в русском языке, вероятно, через польскую кальку («natura – pryroda») [4], обозначает непосредственно сам процесс рождения (при – рода). В античной философии слово «natura» чаще всего использовалось как латинский перевод греческого слова physis (φúσις), которое изначально относилось к внутренним характеристикам растений, животных и других объектов мира, развивающихся естественным путем. Причем само слово φúσις – «природа» – происходит от глагола φúω, что означает «выращивать», «рождать», «производить на свет». Отметим, что в данном контексте это «рождение – выращивание» происходит как бы само собой, без активного участия внешних сил, в том числе – человека (исключая, конечно, сам акт его рождения).

Теперь обратимся к этимологии слова «культура». Существует мнение, что это слово произошло от церковного «культа». Однако корни данного слова уходят гораздо глубже и связаны с… природопользованием. Точнее – с процессом возделывания и обработки земли. Это уже позже данный термин стал обозначать целый комплекс понятий, связанных сначала с почитанием предков, с поклонением богам, ну, а далее – со сложившимися в обществе духовными и материальными ценностями, нормами, обычаями, верованиями, обрядами, знаниями, умениями и т.п.

Обратившись к историческим фактам, мы узнаем, что латинское слово cultura в древности означало не менее и не более чем «возделываю, обрабатываю землю» [5]. То есть в природные процессы, в сферу это самой «натуры» органично вмешивался Человек, создающий, пока еще на обрабатываемой земле, другую, пока еще агрокультуру. Как известно, впервые данное слово встречается в трактате Марка Порция Катона Старшего о земледелии De Agri Cultura (ок. 160 г. до н. э.). Отметим, что его трактат был посвящен не просто технической обработке земли как важнейшей части Природы, но и тщательному и бережному уходу за полем, осуществляемом со стороны Человека. То есть подобный подход предполагал не только физическое возделывание земли, но и особое душевно-человеческое отношение к ней. Своим читателям – будущим приобретателям и возделывателям земельного участка – Катон советовал не лениться и обойти покупаемый участок земли несколько раз. Концепт заключался в том, что, по мнению Катона, чем чаще осматривать участок, тем больше он будет нравиться будущему возделывателю земли. В этом глаголе «нравиться» и состоит ключевой смысл нового понятия «культура»: если его нет, то не будет и хорошего ухода за участком живой Природы. То есть не будет Культуры [6].

Итак, вводя понятие «культура», означающее «возделывание, улучшение и почитание земли», Марк Порций Катон Старший впервые обозначил им тесное сотрудничество Человека с Природой, направленное на получение взаимной пользы. Ведь, с одной стороны, при подобном сотрудничестве Человек берет от естественной Природы ее материально-физические составляющие, постигает ее тайны и смыслы, учится у нее. Но, с другой стороны, в ответ он обогащает Природу творчеством своего труда, одухотворяет ее, создавая новую природу, названную Культурой. Однако если его действия будут направлены на разрушение Природы, они в итоге разрушат и самого Человека, являющегося частью этой Природы, живущего в ней. И значит, подобные разрушительные действия не могут являться результатом высшей сознательной деятельности Человека, проявлением которой и является человеческая Культура.

Вот такая железная логика существовала в античном мире Катона, где формировалось, в том числе, искомое ныне понятие «экология», связанное с построением земного Дома, где уживаются Природа, Человек и его Культура. Однако в более поздние времена понятия Природа и Культура стали постепенно разводить, создавая в их полях (дискурсах) свои собственные и мало совместимые парадигмы. Например, в трактате российского ученого-медика и философа-шеллингианца Д.М. Велланского «Основные начертания общей и частной физиологии или физики органического мира» понятия Натура и Культура резко противопоставлены [7]. По мнению ученого, существует три царства Натуры – ископаемое, растительное и животное, которые альтернативны трем областям Культуры, заключающим в себе предметы Искусств, Наук и Нравственного Образования. Считается, что именно с данного сочинения, изданного в нашем Отечестве, следует вести отсчет не только введению в научный обиход термина «культура», но и становлению собственно культурно-философских идей в России.

Вместе с тем, во второй половине XIX в., когда на смену идеалистам-шеллингианцам пришли суровые материалисты типа Н.Г. Чернышевского, поставившего Природу во голове всех углов, данное разделение несколько сократилось. Ведь в своей диссертации [8] автор определил искусство как «воспроизведение природы и жизни», а об одном из ключевых понятий эстетики и человеческой культуры написал следующее: «прекрасное есть жизнь», сократив до минимума расстояние между Природой и Культурой. Затем, на рубеже XIX–XX вв. некоторые русские философы-идеалисты вновь попытались провести принципиальную границу между Природой и Культурой [9], другие подчеркивали их единство в сфере красоты [10], а в искусстве Серебряного века, в уникальном русском модерне растительные и цветочные мотивы Природы органично входили в произведения Культуры [11].

В итоге в драматическом XX в. проблема взаимоотношения Природы и Культуры только обострилась. Одни ученые инициировали «крестовый поход» Культуры на Природу: «Нам нельзя ждать милостей от природы, взять их – наша задача» [12]. Другие – призывали к резкому отделению Природы от Человека ради ее сохранения в специальных «заповедниках» и «заказниках». Третьи – настаивали на гармоническом единстве Природы и Культуры через творческую деятельность Человека, на выгодном взаимодействии этих составляющих в традициях античности. Не будем пересказывать все концепции и литературные труды, как научно-философские, так и художественные. Остановимся на наиболее знаковых.

На наш взгляд, краеугольным камнем в дальнейших дискуссиях о единстве или противостояния Природы и Культуры в XX в. послужили труды двух ученых-идеалистов: Рудольфа Штейнера и Николая Бердяева.

Рудольф Штейнер, австрийский доктор философии и мистик, популярный в России, принимая эволюционные взгляды Ч.Дарвина и Э.Геккеля, концептуально расширил их и блестяще вывел за пределы материалистических выводов. По его мнению, человеческое сознание и его основной результат – вся человеческая Культура – являются не больше и не меньше чем следствием природной эволюции, превосходящей, в итоге, саму себя. То есть, согласно Штейнеру, Природа становится самознательной, познающей саму себя в разумном человеческом существе, в его Культуре [13].

Иную точку зрения высказывал младший современник Штейнера, но не менее авторитетный ученый, российский философ Н.А. Бердяев [14]. Перешагивая через «природную» этимологию понятия «культура», он считал, что оно связано только с понятием «культ», что человеческая культура развивается из религиозного культа, что она есть не итог развития Природы, как утверждал, Штейнер, а результат дифференциации культа, разворачивания его содержания в разные стороны. Бердяев утверждал, что философская мысль, научное познание, архитектура, живопись, скульптура, музыка, поэзия, мораль – всё заключено органически целостно в церковном культе, в форме, еще не развернутой и не дифференцированной [15]. Ведь, по мнению философа, древнейшая из Культур – культура Египта началась в храме, и ее первыми творцами были жрецы. Культура, согласно Бердяеву, всегда была связана с традицией, с преданиями и культом предков. Поэтому она наполнена священной символикой, сакральными знаками и символами-подобиями иной, духовной действительности Человека. Более того, всякая Культура, включая материальную, есть Культура духа, и всякая Культура имеет духовную основу – она есть продукт творческой работы духа над природными стихиями. Отметим – не результат эволюции Природы, как у Штейнера, а «работа духа над природными стихиями», позволяющая, следуя данной логике, потенциальную и бескомпромиссную борьбу с этими «стихиями», стоящими, согласно данной логике, гораздо ниже человеческой Культуры.

Двух философов мог бы примирить уникальный советский поэт Н.А. Заболоцкий, посвятивший практически всё свое позднее творчество проблеме, обозначенной в данной статье. По его мнению, исходящему из утверждения ученых-биологов, Природа обладает зачатками сознания. Это сознание, согласно К. А. Тимирязеву, «глухо тлеет в низших существах и только яркой искрой вспыхивает в разуме человека». Поэтому, утверждает Заболоцкий, «именно Человек призван взять на себя заботу о преобразовании природы, но в своей деятельности он должен видеть в природе не только ученицу, но и учительницу, ибо эта несовершенная и страдающая “вековечная давильня” заключает в себе прекрасный мир будущего и те мудрые законы, которыми следует руководствоваться человеку» [16].

Следует отметить, что данная точка зрения во многом опиралась на учение В.И. Вернадского о взаимоотношениях биосферы и ноосферы. Как писал мудрый ученый, «в биосфере существует великая геологическая, быть может, космическая сила, планетное действие которой обычно не принимается во внимание в представлениях о космосе… Эта сила есть разум человека, устремленная и организованная воля его как существа общественного» [17]. При этом академик Вернадский вовсе не был антропоцентристом, поскольку считал, что Человек не является самодостаточным живым существом, живущим отдельно по своим законам, что он сосуществует внутри Природы и является частью ее. По его мнению, человечество должно учитывать и сохранять природные особенности и закономерности в ходе развития общества и среды, поэтому экологизация должна проникать во все сферы деятельности Человека, а одна из главных задач человеческой Культуры – формирование экологического мышления и экологического сознания [18].

Чтобы лучше понять диалектику взаимоотношений Природы и Культуры, обратимся к наиболее популярному образу этой Природы, нашедшему место в произведениях искусства и художественной литературы. Речь идет об образе Леса – наиболее концентрированном символе таинственной и, одновременно, активной Природы. С одной стороны, на уровне физической реальности, в этом широком образе собраны практически все природные компоненты, характерные для центральной России, начиная с растительного и заканчивая животным миром. С другой стороны, на метафизическом уровне, данный символ еще со времен Данте используется как обозначение кульминационной зоны экзистенционального пространства, где герой призван определить свое истинное «я». Напомним читателю вступление в «Божественной комедии»: «Земную жизнь пройдя наполовину, я оказался в сумрачном лесу…». Именно здесь происходит выбор дальнейшего пути лирического героя этой поэмы. В русском фольклоре, согласно концепции В.Я. Проппа, сказочный образ леса отражал мотивы древнего ритуала – инициации, посвящения в совершеннолетие. Фольклорный герой, попадавший в лес, не мог избежать одного символического объекта: чтобы достичь «иного царства», он должен был неизбежно пройти сквозь легендарную избушку «без окон» или «расщепленное дерево». Это – граница между реальным и метафизическим миром: герой «умирал», чтобы возродиться в ином качестве, стать полноценным членом сообщества [19].

Все эти и подобные «лесные» мотивы активно использовали русские писатели, например, А.Н. Островский и Л.М. Леонов, написавшие в честь Леса одноименные пьесу и роман, где, помимо прочего, выразили существенные проблемы взаимоотношения Природы и Человека. Но в большей степени эти проблемы нашли концептуальное отражение в двух принципиально антагонистических произведениях: в «Повести о лесах» К.Г. Паустовского (1948 г.) и в романе «Улитка на склоне» братьев А.Н. и Б.Н. Стругацких (1965 г.). Отметим, что между этими произведениями было всего семнадцать лет разницы, но их концепции резко контрастировали.

В «Повести о лесах» дикая Природа и человеческая Культура находятся в гармоничных отношениях. Человек изучает Лес и помогает ему восстанавливаться в критических ситуациях пожара или войны, а Лес, в свою очередь, обеспечивает человечество всеми необходимыми условиями для ведения успешной хозяйственной и духовной жизни. Причем у Леса есть даже активный и фанатичный апологет, стремящийся наклонить гармонию Природы и Культуры в сторону первой. Это – профессор Лесного института Багалей. Он – настоящий фанатик леса и ярый противник городов, пропагандирующий идею тотального лесонасаждения и переселения в данный «экос» всего городского населения. Однако главный герой повести, писатель Леонтьев, своего рода двойник Паустовского, восстанавливает концептуальную гармонию: он едет в Лес работать простым лесником-объездчиком, чтобы постичь эту таинственную Природу. В итоге Лес хоть и «потряс его дикостью и красотой», но «усталость от работы в лесу была легкая… она не мешала Леонтьеву писать» [20]. Более того, он не остается в Лесу навечно, возвращается в город, поскольку, в отличие о Багалея, не видит противоречий между лесной Природой и человеческой Культурой. В этом неизбежном гармоническом единстве физической Природы и духовной Культуры состоит главная идея повести К. Г. Паустовского.

В романе братьев Стругацких «Улитка на склоне», написанном в середине 1960 х гг., в разгар ударных комсомольско-коммунистических строек и покорения окружающей природной среды, всё обстоит иначе. По мнению писателей [21], человеческая Культура обернулась самым пошлым «Управлением по делам леса», сотрудники которого формально призваны постичь Природу таинственного и враждебного Леса, но фактически гадят на этот Лес, на эту Природу с высоты своего «цивилизованного сортира», построенного над обрывом. Данный «обрыв» символизирует не только физическую границу между диким Лесом и его бюрократическим Управлением, но и внешний разрыв между непонятой Природой и опошленной человеческой Культурой. Причем, по мысли авторов, Лес здесь не выглядит и не становится пассивной жертвой, он предельно активен и агрессивен, нападает на противника и даже берет пленных, создавая из них природных зомби, потерявших память и способность к творческому мышлению. Применяя к данной концепции известный «треугольник Карпмана» [22], трудно сказать, кто тут «хищник», и кто тут «жертва». Причем в нашем музейном контексте эта идея интересна еще и тем, что, несмотря на демонстрацию катастрофического внешнего конфликта дикой Природы и цивилизационной Культуры, в романе сохраняется внутренняя, органическая связь между двумя «противниками», способными проникать друг в друга, создавая новые сюжетные повороты и образы. Однако следует помнить, что роман «Улитка на склоне» принадлежит к области социально-философской фантастики, в реальной жизни подобная вражда неизбежно приводит к глобальным катастрофам.

Итак, на основе двух знаковых произведений отечественной литературы можно сделать вывод, что Человек является активным посредником между Природой и Культурой. Он способен либо объединить эти две ипостаси в целостном и гармоничном Доме (Экосе), либо разделить их на две антагонистические силы с потенциально смертельным исходом для всех участников данного процесса. Так что основная проблема заключается в степени воздействия Человека, создающего духовную и материальную Культуру, на первичную Природу: если он оказывает принципиальное давление, то получается дисгармония, как в «Улитке на склоне», если он пытается понять и помочь, вводя аккуратно Природу в свой культурный контекст, то создается гармония, как в «Повесть о лесах».

В научной и социальной сферах с данной проблемой связаны такие понятия, как биоцентризм, антропоцентризм и экология. На сегодняшний день активно противостоят две концепции – биоцентризм и антропоцентризм. Крайний биоцентризм подразумевает независимое существование и развитие естественной Природы вне Человека. Более того, с точки зрения многих биоцентристов Человек и человечество вовсе не являются закономерным итогом развития Природы, и даже наоборот, связаны с одним из ее тупиковых направлений развития. Поэтому человеческие общества должны жить в своих экологических пределах, чтобы все другие виды Природы могли продолжать процветать и развиваться вне этой чуждой и враждебной силы [23].

В свою очередь антропоцентризм провозглашает активную и решающую роль Человека в освоении и развитии Природы, поскольку данный homo sapiens является итогом или, иначе, «венцом» ее развития, способным придавать этому процессу некоторую осмысленность, фиксируемую в человеческой Культуре. Крайний антропоцентризм предполагает, что Человек – высшая ценность, а природа воспринимается как обезличенная окружающая среда, которую человек осваивает исходя из собственной выгоды. Цель взаимодействия с Природой – удовлетворение практических потребностей цивилизованного Человека [24].

Примиряет данные крайности экология, воспринимаемая в культурологическом, а не в биологическом смысле данного понятия, и рассматривающая Природу как полноправного субъекта взаимодействия с Человеком и человечеством в общем Доме, где обе стороны, проявляя свои особенности и удовлетворяя свои потребности, не должны нарушать экологического равновесия и гармонии сосуществования естественной Природы и человеческой Культуры [25].

Таким образом, если в биоцентризме акцент делается на Природе, в анропоцентризме – на Человеке, то в экологии – на гармоническом взаимодействии Человека и Природы, учитывающем при этом разные взгляды на ценности и ответственность за окружающую природную и культурную среду. Эти «разные взгляды» формируют целую сеть особо охраняемых природных территорий (ООПТ), формализуемых в разных учреждениях природоохраны. То есть при всем равноправии обитателей общего Дома – Природы и Человека строит этот Дом разумный Человек, осмысленно и осторожно включая Природу в культурный контекст. Ведь именно с выделения данных природных территорий и начинается этот «культурный контекст» для дикой Природы и объектов природного наследия.

На сегодняшний день существует определенная градация в сети подобных объектов, характеризующая степень взаимоотношения Природы и Культуры. Всё начинается с выделения и организации традиционных форм ООПТ – природных заповедников, призванных охранять и восстанавливать наиболее ценные природные ландшафты и объекты природного наследия. Причем, несмотря на то что они относятся к природоохранным ведомствам, культурный контекст проявляется в самом принципе «заповедности» – сакральности, трансформирующейся в научную организацию процесса охраны и воспроизводства объектов природного наследия, куда, как правило, запрещен вход для массовых и стихийных туристов, но где разрешается деятельность избранной публики, т. е. «посвященных» и «неофитов»: ученых и организованных небольших туристических групп, постигающих заповедные тайны уникальных природных ландшафтов [26].

Сделаем небольшое отступление. В городских условиях создаются цивилизованные и искусственные мини-аналоги подобных заповедников – ботанические сады, дендрарии, зоологические сады и т.п. объекты, демонстрирующие условные модели «дикой Природы». Очень часто они входят в структуру городских парков, биологических музеев или иных «зеленых зон», отводимых для отдыха и проведения досуга. Понятно, что культурный контекст в подобных природных пространствах значительно усиливается по сравнению с их первобытными прообразами и ландшафтами.

Теперь – самое главное. Как только в подобных природных пространствах обнаруживаются значимые объекты и памятники Культуры, речь идет уже не просто о ландшафтах, а о культурных ландшафтах. То есть – о природно-культурных комплексах, созданных в процессе исторического взаимодействия Природы и Человека. Казалось бы, в подобных культурных ландшафтах уже в силу самого названия акцент должен ставиться на культурных объектах. Но в данном названии скрыта потенциальная гармония Природы и Культуры. Более того. Бывают культурные ландшафты без формальных памятников культуры, так называемые ассоциативные ландшафты [27], создающие новые смыслы посредством своего эстетического потенциала, вызывая восторг и удивление, переходящие у творческих людей во вдохновение – духовную основу для создания оригинального произведения музыкального, изобразительного или вербально-литературного искусства [28]. Это – тоже культурный контекст для объектов природного наследия.

В общем, в подобных случаях создаются уже не природные заповедники, а национальные парки, где бывшая «дикая природа» представлена в более сильном культурном контексте. Он связан с изучением и актуализацией объектов культурного наследия, органично вписанных в обширные природные территории, где сохраняются отдельные заповедные зоны, но остальное пространство предназначено для организованного туризма, требующего соответствующей инфраструктуры и использования объектов культуры в музейно-туристических целях [29].

Дальнейшее усиление культурного контекста, усиление степени участия и влияния объектов культуры в природных и культурных ландшафтах характеризует такие формы природной и культурной охраны и актуализации наследия как экомузеи, музеи под открытым небом, музейно-парковые комплексы и, наконец, музеи-заповедники. Подчеркнем, что в России именно музеи-заповедники являются наиболее традиционными и юридически узаконенными формами комплексной охраны культурного и природного наследия, где влияние объектов и памятников культуры создает наиболее сильный культурный контекст для окружающей Природы. По сути – это те же природные заповедники, только уже для объектов Культуры [30], требующих поклонения, охраны и постоянной реанимации-реставрации. Что же касается бытийных (не юридических) отличий национальных парков от музеев-заповедников, то они довольно просты и, на наш взгляд, связаны с переходом количества в качество:

– если довлеют объекты культурного наследия, являясь уникальными центрами культурных ландшафтов («историко-культурных заповедников»), организуется, как правило, музей-заповедник;

– если на относительно большой территории довлеют объекты природного наследия, в системе которых обнаруживаются отдельные объекты и памятники культурно наследия, создается национальный парк.

Как уже отмечалось, эти альтернативные формы сохранения и актуализации наследия относятся к разным государственным структурам: национальные парки, как и природные заповедники, подчиняются природоохранным министерствам и ведомствам, а музеи-заповедники – министерствам и управлениям культуры. Всё это создает дополнительные проблемы для исследуемой темы, посвященной влиянию культурного контекста на объекты и памятники природного наследия.

Наконец, вынося отдельные объекты и памятники природного наследия из естественной среды и внося их в павильонное пространство музеев – не только естественно-научных и краеведческих, но и, как отмечалось в предыдущей статье автора, исторических и литературных, – апологеты подобной музеефикации природного наследия доводят культурный контекст до его высшего уровня. Ведь, попадая в экспозиционное пространство, казалось бы, непрофильных музеев, объекты и предметы природного наследия проявляют себя с неожиданной стороны, создавая в этом предельно культурном контексте новые, оригинальные смыслы, укрепляющие органические связи естественной Природы и человеческой Культуры [31].

Итак, предлагаем следующие установочные положения, лежащие в основе нашего исследования и интерпретации объектов природного наследия в культурном (музейном) контексте:

– Природа и Культура априори не противопоставлены друг другу, а находятся в диалектической взаимосвязи (исходное положение);

– понятие «культура» хоть и связано с понятием «культ», но ведет свое начало от природной сферы (от агрокультуры, культуры природопользования и т. п.), что обусловливает тесную связь Природы и Культуры на протяжении всей человеческой истории;

– Культура есть высшая форма развития Природы, познающей саму себя в разумном человеческом существе (Р. Штайнер), в сфере человеческого разума, в ноосфере (В. И. Вернадский);

– крайнему биоцентризму и крайнему антропоцентризму противостоит экология, в том числе – «экология культуры» (Д. С. Лихачёв);

– изоляция или столкновение Природы и человеческой Культуры может привести к катастрофе, а разумное взаимодействие – к гармонии и единому Дому (Экосу);

– культурный контекст для природных объектов начинается с определения «особо охраняемых природных территорий» (ООПТ) и позволяет раскрывать внутренние особенности объектов природного наследия, входящих в природные или культурные ландшафты;

– природные заповедники, национальные парки и музеи-заповедники отличаются не только формальным статусом, но и определенной степенью культурного контекста для природных объектов;

– наибольшей степенью культурного контекста для объектов природного наследия, находящихся под открытым небом, традиционно обладают музеи-заповедники, где на объектах культурного наследия делаются особые акценты в сохранении и интерпретации местных ландшафтов;

– попадая в закрытое музейно-экспозиционное пространство, многие объекты природного наследия, ставшие музейными предметами, не только раскрывают свои естественные особенности, но и получают в данном культурном контексте новые и оригинальные смыслы.

Однако, чтобы разобраться с последним феноменом и решить дополнительные проблемы и вопросы, часто возникающие между музейными биологами и музейными культурологами, необходимо сначала понять онтологическую суть природных объектов и предметов. Именно этой проблеме будет посвящена наша следующая статья.

ПРИМЕЧАНИЯ

© Поляков Т.П., текст, 2026
Статья поступила в редакцию 12.03.2026.
Открыть PDF-файл

Наверх