Ответы на эти вопросы дополняют, конкретизируют и усиливают любую стратегию.

Следующий большой блок применения культурологического знания условно можно обозначить как «Культурная компетентность личного состава». Современный военнослужащий, особенно действующий в международных миссиях, – это не только специалист в военном ремесле, но и своего рода «культурный посредник». Программы обучения (например, реализуемые в армиях США по модели Language, Regional Expertise and Culture – LREC [5]) включают изучение основ языка, норм поведения, религиозных практик, табу. Это снижает риски непреднамеренных инцидентов, способствует установлению доверия с местным населением (ключевой фактор в контрпартизанских операциях) и повышает оперативную эффективность. В части работы по миротворческой деятельности и постконфликтному восстановлению следует иметь в виду, что успех миротворческой миссии напрямую зависит от понимания местной социокультурной обстановки. Культурологи помогают идентифицировать авторитетных лидеров (которые могут не занимать формальных постов), интерпретировать и использовать механизмы урегулирования споров, прогнозировать последствия гуманитарных интервенций. Восстановление общества – это, прежде всего, восстановление его культурных институтов и доверия. Схожие гуманитарные задачи имеют военная дипломатия и взаимодействие с союзниками. Эффективное сотрудничество в коалициях требует преодоления не только языковых, но и организационных культурных барьеров. Стиль принятия решений, отношение к иерархии, понимание времени и риска в разных военных культурах [6] могут сильно различаться. Культурологическое просвещение призвано способствовать синергии и предотвращению прогнозируемых проблем.

Третий блок использования культурологии – это ведение информационно-психологических операций (ИПО). Культурология выступает здесь своеобразным «смыслообразующим ядром», поскольку эффективная ИПО – это не просто трансляция пропаганды, а точное попадание в культурный контекст адресата. Создание убедительных сообщений требует знания местного языка, фольклора, юмора, эстетических предпочтений и каналов доверия. «Битва за нарративы» – это, по сути, битва культурологических экспертов.

На смену первому поколению гибридных войн, сочетавших политическое, экономическое и информационное противоборства («Буря в пустыне», вторжение в Югославию и т.д.), в XXI в. в ходе Четвёртой промышленной революции [7] ведущие государства мира перешли к ведению информационных войн второго поколения, в которых ставка делается на стратегическое информационное противоборство. Информационно-психологические операции при этом являются не просто одним из компонентов способа ведения войны, а приобретают полностью самостоятельное значение [8]. В качестве примера можно привести как события Арабской весны, так и «цветную революцию» на Украине. На фоне совершенствования цифровых технологий и внедрения принципа сетецентричности [9] с целью достижения инфокоммуникационного превосходства разработана концепция ведения информационных войн третьего поколения [10]. Наиболее свежим таким примером может быть казус наркотических информационных войн: на протяжении 30 лет в странах Западной Европы и в Соединенных Штатах Америки велась работа по легализации т.н. «лёгких наркотиков» [11], а в начале 2026 года США провели операцию «Абсолютная решимость» с целью «борьбы с наркопреступлениями», в рамках которой нанесли удар по Венесуэле и захватили её лидера Н. Мадуро вместе с супругой С. Форес. Весьма характерным на фоне этих событий является заявление миллиардера Ричарда Брэнсона, отметившего перспективность легализации наркотиков на Украине [12].

Применение культурологии в военных целях порождает серьёзные вопросы. Во-первых, это риск культурного редукционизма – сведения сложного и динамичного общества к набору статичных стереотипов, что может привести к фатальным ошибкам. Во-вторых, возникает этическая проблема инструментализации культуры: превращение священных символов и ценностей в мишень для психологического воздействия ставит вопрос о нивелировании границ допустимого в войне. В-третьих, существует опасность милитаризации самого гуманитарного знания, когда учёный становится поставщиком данных для точечных ударов или манипуляций.

В XXI веке «культурный поворот» в военном деле стал необратимой реальностью. Победа в современном конфликте всё меньше зависит от подавляющего технологического превосходства и всё больше – от превосходства в понимании. Культурология предоставляет армии систему ценностей, позволяющую видеть за сухими цифрами и картами живых людей, их мотивы, страхи, верования и способы организации мира. Она эволюционировала из области общих знаний в строгую аналитическую дисциплину, интегрированную в циклы разведки, планирования и оценки. Таким образом, инвестиции в культурологическую экспертизу и образование военных кадров уже рассматриваются не как гуманитарный «довесок», а как прямые вложения в оперативные возможности и стратегическую устойчивость государства. Будущие конфликты будут выигрывать и проигрывать не только на полях сражений, но и в пространствах смыслов, и ключ к этим пространствам даёт культурология.

ПРИМЕЧАНИЯ

© Ларионцев М. М., текст, 2026
Статья поступила в редакцию 12.03.2026.
Открыть PDF-файл